Мифы Древней Греции
Боги и герои Эллады
Публикуется с разрешения авторов

Генри Лайон Олди

                         ОДИССЕЙ, СЫН ЛАЭРТА


                             КНИГА ПЕРВАЯ

                            ЧЕЛОВЕК НОМОСА


          ...Муж, преисполненный козней различных и мудрых советов.

                                               (Илиада. III, 202).

                             Когда я вернусь - ты не смейся! -
                                                 когда я вернусь...

                                                           А. Галич


        Не сравнивайте жизнь со смертью, песнь с плачем, вдох с выдохом и 
человека с божеством - иначе быть вам тогда подобным Эдипу Фиванскому, 
слепому в своей зрячести, отцеубийце и любовнику родной матери, 
добровольно ушедшему в царство мертвых близ рощи Эвменид, преследующих 
грешников, ибо непосилен оказался Эдипу груз бытия.
        Не сравнивайте жизнь с жизнью, песнь с песней, вдох со вдохом и человека 
с человеком - иначе быть вам тогда подобным Тиресию-прорицателю, зрячему
 в своей слепоте, провидцу света будущего, обреченному на блуждание во мраке 
настоящего, чья смерть пришла в изгнании и бегстве, близ Тильфусского 
источника, ибо пережил Тиресий время свое.
        Не сравнивайте жизнь с плачем, песнь с божеством, смерть с выдохом, и 
вдох с человеком - иначе быть вам тогда подобным солнечному титану 
Гелиосу-всевидцу, кому ведомо все под меднокованным куполом небес, но чей 
путь от восхода к закату, день за днем и год за годом, неизбежней и неизменней 
грустного жребия хитреца-богообманщика Сизифа: от подножия к вершине, а 
после от вершины к подножию, и так во веки веков.
        Не сравнивайте плач со вдохом, жизнь с песней, выдох с человеком, и 
божество со смертью - иначе быть вам тогда подобным дикому циклопу 
Полифему-одноглазу, пожирателю плоти, но кол уже заострен, дымится 
древесина, обжигаясь на огне, и стоит на пороге вечная слепота, когда поздно 
будет ощупывать руками многочисленных баранов своих.
        Не сравнивайте ничего с ничем - и быть вам тогда подобным самому себе, 
ибо вас тоже ни с чем не сравнят.
        А иначе были вы - все равно что не были...


                             ИТАКА
            Западный склон горы Этос; дворцовая терраса.
                      (Кифаредический ном)*

                                   Факел, ночь, последнее объятье,
                                   За порогом дикий вопль судьбы...
                                                        А. Ахматова

        ______________________________________________________________
        * Кифаредический ном - повествование, сопровождаемое игрой на 
кифаре.
        ______________________________________________________________


        Я вернусь.
        Слышите?..

        Они не верят. Никто. Деревья за перилами - каждым листом, каждой 
каплей ночной росы на этом листе. Птицы на ветвях - каждым озябшим 
перышком. Небо над птицами - наимельчайшей искоркой во тьме. Не верят. 
Небо, звезды, птицы; деревья. Море бьется о скалы - не верит. Скалы 
безмолвно смеются над морем - не верят. Я не осуждаю их. Есть ли у меня 
право на осуждение, если я и сам-то не верю?
        Я знаю.
        Я вернусь.
        Я, Одиссей, сын Лаэрта-Садовника и Антиклеи, лучшей из матерей. 
Одиссей, внук Автолика Гермесида, по сей день щедро осыпанного хвалой и 
хулой, - и Аркесия-островитянина, забытого едва ли не сразу после его смерти. 
Одиссей, владыка Итаки, груды соленого камня на самых задворках 
Ионического моря. Муж заплаканной женщины, что спит сейчас в тишине за 
спиной; отец младенца, ворочающегося в колыбели. Герой Одиссей. Хитрец 
Одиссей. Я! я...
        Вон их сколько, этих "я". И все хотят вернуться. Еще никуда не уехав, они 
уже хотят вернуться. Так может ли случиться иначе?!
        Нет.
        Не может.

        ...Над западными утесами болтается неприкаянная звезда. Все остальные 
звезды оставили ее, бросили на произвол судьбы во тьме полуночи, и зеленый 
глаз отчаянно подмигивает мне: эй! тля-однодневка! видишь ли?! Вижу. 
Подмигиваю в ответ. Вино в чаше кислое, пенистое; сегодня я пью свое вино, 
дар бедных итакийских виноградников, хотя в подвалах пылятся амфоры, 
достойные вожделения записных пьяниц из Дионисовой свиты. Пусть их 
пылятся... Хмель бродит вокруг, не решаясь приблизиться, обнять, закружить 
голову. Я вообще плохо умею пьянеть. Я ничего не умею хорошо, кроме как 
возвращаться.
        Наверное, страшно выяснить на девятнадцатом году жизни, что ты - в 
сущности, скучный человек. Что рад знакомым камням, козам, жене и сыну, 
пренебрегая вечным - славой, например. Оставьте меня в покое, и забирайте 
себе всю славу, какую отыщете от снежной Гипербореи до Островов Заката! 
Смеетесь? Отказываетесь?! Хотите поделиться со мной солнечными 
блестками?..
        Делитесь.
        Только после не жалуйтесь, потому что я вернусь. Не знаю, вернетесь ли 
вы, не знаю, будете ли счастливы своим возвращением - я знаю другое.
        Перила холодны под пальцами.
        Я вернусь.

        Берег со стороны бухты взрывается раскатами хохота. Множество луженых 
глоток изрыгают счастье быть живым, счастье предвкушать завтрашний день, 
который (о, несомненно!) будет удачней сегодняшнего и уж наверняка трижды 
удачней вчерашнего.
        - Тысячу! Я убью тысячу врагов!.. я! убью!..
        Это мой шурин Эврилох. Шальной Эврилох, буян и забияка, с кем я дрался 
в детстве за право убить Лернейскую гидру. Гидра шипела в корзинке - пять 
желтоголовых ужей, пойманных в расщелине; гидра шипела, а мы катались с 
Эврилохом по траве, напрягая мальчишеские тела, пока мне не стало скучно.
        - Я Геракл! - он вдавил мои лопатки в жухлую зелень, вскочил и 
принялся плясать, размахивая самодельным дротиком. - Я Геракл! 
Истребитель Чудовищ!
        Я лежал и смотрел в небо. Он был Геракл, а мне было скучно. Нет, иначе: 
мне стало скучно. Поперек детской потасовки; в середине игры. Со 
мной так случалось и раньше. Говорят, я родился слабоумным; говорят, я 
прогневал богов, но они вняли родительским мольбам и вернули мне рассудок. 
Рассудок, который временами превращался в холодное, безжалостное лезвие, 
отсекающее все лишнее.
        Например, гидру - пять бессмысленных ужей.
        - Я Геракл! - Эврилох наконец обратил на меня внимание, подумал и 
смилостивился. - А ты... ты... Хочешь, ты будешь Персеем? Сначала я убью 
гидру, а потом мы пойдем на берег, и ты убьешь Медузу?
        - Не хочу, - я действительно не хотел. - Персеем не хочу. Я буду 
гидрой. И ты меня убьешь. Ладно?
        Эврилох долго молчал. А потом бросил дротик и с ревом убежал домой. И 
вот сейчас, спустя тринадцать лет, он горланит из ночной прохлады:
        - Тысячу! Я убью тысячу врагов!.. я! убью!..
        Наверное, ему просто нравится слово "тысяча". Оно окрашено в царский 
пурпур, это слово, оно сияет золотом. "Тысячу воинов в шлемах из бронзы 
поверг он, влекомый отвагой!" - аэды будут славить подвиги Эврилоха, исходя 
слюной вдохновения. Если убивать по врагу в день... Нет, три года - это 
слишком долго. Пускай убивает каждый день по три, пять, десять врагов!
        Тогда я вернусь быстрее.
        Двенадцать кораблей ждут рассвета. Рассвета, попутного ветра, туго 
натянутых парусов или, на худой конец, дружных взмахов веслами. Каждая 
скорлупка готова вместить полусотню вот таких неугомонных Эврилохов - 
всех вместе, на круг, едва ли не вдвое меньше, чем собирается убить мой друг 
детства. Наверное, надо мной будут смеяться, когда мы доберемся до Авлиды 
- места общего сбора. Наверняка будут. По слухам, только я да Аякс-Большой 
предводительствуем жалкой дюжиной судов. Только моя Итака и его Саламин 
являют миру свое ничтожество.
        Пусть смеются.
        А я засмеюсь вместе со всеми. Нет! - я засмеюсь громче всех, хлопая себя 
по ляжкам, сгибаясь в три погибели, и предложу сосчитать: если каждый мой 
Эврилох убьет по тысяче врагов, то хватит ли у троянцев жертв на всех 
остальных, смехолюбивых и медношеих героев?
        Они будут считать, забыв о веселье; они будут шевелить губами и морщить 
лбы, загибать пальцы и многозначительно хмурить брови, а потом все забудется 
само собой.
        Я всегда умел отвечать быстро и обидно.
        Порок? достоинство? кто знает?!
        Полагаю, в этот момент мелкой, дрянной победы мне станет скучно. 
Наверняка станет. Я дождусь, когда их глаза перестанет затягивать поволока 
недоумения, когда одни начнут командовать, другие - подчиняться, а третьи 
примутся добросовестно мешать и тем, и другим; я отойду в сторонку, присяду 
на корточки и буду долго смотреть на людей, собравшихся многотысячной 
толпой для единственной цели - самоубийства.

- Я убью тысячу врагов!.. - оглушающим беззвучием повиснет над 
- морем голов. - Я!.. тысячу!..

        Срезанные колосья - вот вы кто. Клыки дракона уже упали в борозду, 
пустили корни, пробились ростками, и вот вы все поднялись из-под земли 
чудовищным урожаем: в броне, ощетинившись жалами копий, до краев налитые 
соками жизни. Но серп наточен, и жнецы выстроились на краю богатой нивы. Я 
с вами, братья мои, я один из вас, колос меж колосьев, только вы полагаете, 
будто уезжаете, а я знаю, что возвращаюсь.
        Я вернусь.
        Мне просто очень не хочется в одиночестве качаться на ветру, на черных 
просторах опустелой нивы; не хочется, но если даже и так, я согласен.
        Последний глоток отдает тоской. Кислой, слегка терпкой тоской - и еще 
уверенностью, что я неправильно провожу последнюю ночь дома. Эта 
уверенность мерзко скрипит, песком на зубах, рассохшейся дверью, острием 
стилоса по вощеной табличке; мне кажется, где-то там, в черной ночи, хитрый 
аэд-невидимка записывает каждый мой вдох и каждый выдох, отдающий 
хмельной кислятиной. Что ты пишешь, аэд? о чем? зачем?! Ты же не знаешь обо 
мне ровным счетом ничего! ничегошеньки!.. в твоих россказнях у меня 
вырастет кудлатая бородища, насквозь прошитая сединой, по лбу разбегутся 
борозды морщин, а левый глаз прищурится то ли лукаво, то ли просто из-за 
шрама на скуле! Аэд, ты будешь врать и скрипеть, скрипеть и врать, покрывая 
меня коростой лет и струпьями мудрости, словно нищего у рыночных ворот - 
чтобы у слушателей раскрывались рты от изумления, чтобы тебе в миску падали 
не обглоданные кости, а жирные куски свинины, чтобы тебе дали хорошенько 
отхлебнуть из пиршественного кратера, а потом дали отхлебнуть еще разок...
        Или ты скрипишь вовсе не ради этого?
        Тогда - ради чего? И ради чего скриплю я - скучный человек 
девятнадцати лет от роду, герой поневоле, более всего желающий, дабы его 
оставили в покое, и знающий, что это желание неосуществимо? Беззвучный 
хохот царит над миром, надо мной, над всеми моими мечтами и всей моей 
реальностью; когда я узнаю имя весельчака - реальность неожиданно станет 
мечтой. Многоопытному мужу, преисполненному козней различных и мудрых 
советов, не так уж страшно встречаться со смертью, с Танатом-Железносердым, 
единственным из богов, кому противны жертвы; многоопытному мужу вполне 
пристало быть убийцей или убитым, обманщиком или обманутым, но если плащ 
твоей юности еще не истрепан ветрами...
        Ветер ерошит мне волосы.
        Я вернусь.

        - Радуйся, милый!.. это я...

        Это тишина за спиной. Перестал ворочаться мой сын, засопел с беззвучным 
блаженством; дремотный всхлип жены растворился во мраке, умолкли птицы на 
ветвях, затаилось море внизу, раскаты хохота стекли по гальке в соленую пену 
прибоя; и воцарившаяся тишина ласково шепнула мне:
        - Радуйся, милый!.. это я...
        Я не ответил.
        А что, собственно, нужно было ответить?
        Прошуршали легкие, невесомые шаги. Две ладони легли мне на плечи, 
помедлили, взъерошили волосы на затылке, как делал это мгновеньем раньше 
бродяга-ветер (или тогда тоже был не он?..); мягкая, полная грудь прижалась к 
моей спине, не торопясь отпрянуть.
        Всегда любил полногрудых.
        Как папа.
        - Я не ожидал, что ты придешь.
        А что я должен был сказать ей? "Я не ожидал, что ты осмелишься 
прийти"?! "Посмеешь явиться в мой дом накануне отплытия, накануне 
прощания, встать между мной и моей женой, между мной и колыбелью, между 
прошлым и будущим, на хрупкой и почти несуществующей границе 
настоящего"?!
        Или вместо всего этого, даже в невысказанности своей, даже в мыслях 
опасного куда больше, чем острие кинжала у затылочной ямки, надо было 
просто сказать главное - то, чего она еще не знает и чему не поверит:
        "Я вернусь"?
        Все-таки в любовницах, подобных ей, есть множество достоинств. Не 
проснется жена, не заплачет младенец, требуя своей доли внимания в самый 
ответственный момент; не войдет дура-служанка, и даже дождь начнется только 
тогда, когда вам обоим захочется послушать лепет капели у подоконника.
        Один недостаток: она приходит, когда захочет, и уходит, когда захочет.
        Но ведь это пустяки, не правда ли?

        - Ты самый лучший, милый... самый лучший...

        - Ничего подобного, - сперва я раздумывал: потянуться за вином, рискуя 
обидеть, или откинуться назад, утонув затылком в мягком тепле? ладно, вино 
обождет. - Диомед из Аргоса лучше меня на копьях; славный малыш Лигерон 
- на мечах... и вообще. Аякс-Большой выше на целый локоть; Аякс-Малый 
быстрее бегает. Калхант умеет прорицать, Махаон-триккиец умеет лечить, 
старик Нестор умеет прикидываться мудрецом; я не умею ни того, ни другого, 
ни третьего. Патрокл красавчик, а я не красавчик. У меня нос сломан. Мой папа 
умный, а я нет. Хочешь, я познакомлю тебя с папой?
        Вообще-то отца сейчас на Итаке нет. Наверное, именно поэтому она - 
здесь. Смогла, отыскала...
        - Ты дурачок...
        Ну вот, теперь куда больше похоже на правду.
        - Дурачок... я и сама не знаю, за что тебя люблю.
        - Тоже мне загадка Сфинкса...
        - А ты знаешь разгадку?
        - Конечно. Я рыжий, коренастый, сумасшедший и слегка хромаю. А еще я 
очень хитрый.
        Слово сказано. Загадка разгадана, теперь остается лишь ждать: растерзает 
Сфинкс безумца или нет? Ладони на моих плечах тяжелеют, наливаются - нет, 
не теплом, жаром! - и тишина за спиной беременна подземным гулом 
землетрясения.
        Я действительно рыжий, коренастый и сумасшедший. Я слегка хромаю. 
Мы все были такие. Лемносский Кузнец, кровный родич, однажды взявший ее 
силой; фригийский сатир Марсий, пьяница и флейтист, собственной шкурой 
поплатившийся за самоуверенность; калидонец Тидей-Нечестивец, на ее глазах 
выпивший мозг своего врага, тем самым отказавшись от спасения; и вот теперь 
- я.
        Ее любовники.
        Сейчас она молчит. Ждет. Думает. Случайно ли я сказал то, что сказал - и 
что я хотел сказать на самом деле? Особенно последней фразой: "А еще я очень 
хитрый..."

        - Я тебя люблю...
        - Я тоже тебя люблю.

        Вот и все. Мы оба сказали правду. Наилучшую из правд - не всю. Мы 
любим друг друга. Почему бы и нет? Мы оба едем на войну. Почему бы и нет?
        Мы оба знаем, что вернемся обратно.
        Почему бы и нет?!
        Наша любовь была звездопадом. Лавиной в горах она была, буйством 
стихий, штормом в открытом море. Вечным восторгом; вакханалией для двоих. 
Все наши ночи я помню телом, душой, трепетом ресниц, дрожью пальцев; с 
женой у меня никогда не было так. С женой было иначе. Тихо, спокойно; 
обыденно. Плеском волн, нехитрым щебетом иволги, шорохом осени, когда
листья опадают на усыпанную песком тропинку в саду. Сиюминутная вечность,
не умеющая говорить о любви вслух. Первый выкидыш, рождение сына, пряжа,
властная свекровь, варенье из кизила...
        Я вернусь.

        - Не сердись, милый... Я же говорила: тебя не оставят в покое. Если бы
там, на Парнасе, ты послушался меня, вместо того, чтобы с раненой ногой
нестись сломя голову в Микены!.. потом это дурацкое посольство...
        Она права.
        Меня не оставили в покое.
        Меня бы не оставили в покое, даже если на Парнасе, залечивая рану, я бы 
послушался ее и залег на дно.
        Со дна подняли бы; вместе с илом и донной мутью.

                                 * * *

        ...он выхватил моего сына из колыбели. Я сидел у окна талама*, 
раскачиваясь и тупо мыча свадебный гимн, а Паламед-эвбеец шагнул с порога
прямо к колыбели, и вот: на сгибе левой руки он держит пускающего пузыри
Телемаха, а в правой у него - меч. Ребенок засмеялся, потянулся к блестящей
игрушке. Паламед засмеялся тоже:
        - Выбирай, друг мой. Хочешь остаться? - отлично. Останешься 
сыноубийцей. Как твой любимый Геракл. Я спущусь вниз один, и скажу всем, 
стеная: "Одиссей-безумец не едет на войну. Он слишком занят похоронами 
сына, которого зарезал до моего прихода." Мне поверят; ты сам слишком 
постарался, чтобы мне поверили.
        Я допел свадебный гимн до конца.
        - Оставь ребенка в покое, - сказал я после, вставая со скамьи. - Пойдем. 
Я еду на войну.
        Тогда я еще не знал, что умница-Паламед приехал не один. Оба Атрида** 
ждали во дворе, с ног до головы увешанные оружием и золотыми 
побрякушками; и еще Нестор - этот, как всегда на людях, кряхтел и кашлял, 
притворяясь согбенным старцем; и еще какие-то гости, которых я не знал.
        Они беседовали с моей женой и не сразу заметили нас.
        - Я спас тебе жизнь, - тихо шепнул Паламед, пропуская меня вперед. - 
Останься ты дома, хоть безумный, хоть нет, и жизнь твоя будет стоить дешевле 
оливковой косточки. День, два... может, неделя. И все. Удар молнии, 
неизлечимая болезнь... землетрясение, наконец. Надеюсь, Одиссей, ты понял 
меня.
        - Я понял тебя, - без выражения ответил я.
        - Теперь ты будешь меня ненавидеть?
        - Нет. Я буду тебя любить. Как раньше. Я умею только любить.
        - Наверное, ты действительно сумасшедший, - вздохнул Паламед.
        Я не стал ему ничего говорить. Он просто не знал, что такое - любовь. 
Настоящая любовь.

        ________________________________________________________________
        * Талам (аналог. терем) - часть женских покоев (гинекея); как правило,
располагался в верхних этажах задней части дома: меньше встреч с 
посторонними и в случае нападения легче оборонять.
        ** Атриды - имеются в виду сыновья Атрея: братья Агамемнон и 
Менелай, правители Микен и Спарты.
        ________________________________________________________________

                                 * * *

        - Ты задумался, милый? О чем?
        - О своей печени. В которую рано или поздно ткнет копьем проворный
троянец. Я буду лежать на берегу Скамандра, и твоя рука невидимо для живых 
утрет мне смертный пот со лба. Как ты думаешь, может, мне стоило бы заранее 
составить песню об этом? Иначе с площадных горлохватов станется все 
переврать... Пылью власы его густо покрылись; скорбели герои над мужем, 
память о коем останется жить, пережив его бренное тело...
        И тут она расплакалась.
        Вскочив, я принялся неуклюже утешать ее; нет, какая все-таки я скотина! 
- ведь знаю, чем она рискует, явившись сюда, ко мне, в ночь перед 
отплытием!.. губами ловил капли, струившиеся из ослепительно-синих глаз, 
бормотал глупые слова оправданий, гладил русые волосы, стянутые на затылке 
тугим узлом; потом долго стоял молча, крепко прижав ее к себе...
        Вспомнилось невпопад: с женой мы сегодня не любили друг друга. Все 
кругом рассказывают, как жены в последнюю ночь крепко любят своих мужей, 
уходящих на войну - а у нас не сложилось. Сперва Пенелопа укладывала спать 
ребенка, не доверяя нянькам (или просто боясь разрыдаться по-настоящему), 
затем мы молчали, сидя рядом на ложе.
        Все у меня не так, как у людей.
        - Ну что ты, что ты, маленькая... брось, не надо...
        Прав был Паламед: я действительно сумасшедший. Вот уж сказал, так 
сказал. Ма-аленькая... А что делать, если других слов не нашлось?

        - Тысячу!.. я убью тысячу воинов!.. я...
        Интересно, тот троянец, чье копье жаждет вкусить моей печени, тоже 
кричит сейчас об этом? а, пусть его кричит.
        Он же не знает, что я вернусь.

        ...когда она ушла - вот только стояла у перил, глядя на зеленую звезду, и 
уже ее нет, лишь ветер, ночь и ропот прибоя - я налил себе еще вина.
        Осталось мало времени.
        До рассвета всего-ничего; до рассвета я должен научиться возвращаться.
        Я, Одиссей, сын Лаэрта-Садовника и Антиклеи, лучшей из матерей. 
Одиссей, внук Автолика Гермесида, по сей день щедро осыпанного хвалой и 
хулой, - и Аркесия-островитянина, забытого едва ли не сразу после его смерти. 
Одиссей, владыка Итаки, груды соленого камня на самых задворках 
Ионического моря. Муж заплаканной женщины, что спит сейчас в тишине за 
спиной; отец младенца, ворочающегося в колыбели. Любовник той, чье имя 
лучше не поминать всуе. Герой Одиссей. Хитрец Одиссей. Я! я...
        Крыса, загнанная в угол - вот кто я. Вы все - боги и герои, тучегонители 
громокипящие и цари пространно-властительные, надежды и чаяния; а я - 
крыса в углу. Обремененная норой и крысятами, страхом и бессмысленным 
оскалом.
        Никогда не загоняйте крысу в угол.
        Не надо.
        Иначе Лернейская Гидра может показаться вам милой шуткой на день 
рождения.
        Память, моя память! - сейчас ты единственное, что мне подвластно. Все 
остальное отняли, дав взамен свободы предназначение. Я плыву по твоему 
морю вспять, о моя память, я торопливо вспениваю веслами былой простор, где 
есть место своим Сиренам и циклопам, Сциллам и Харибдам, дарам и утратам, 
островам блаженства и безднам отчаяния.
        Я возвращаюсь.

        ...Я вернусь.


                ПЕСНЬ ПЕРВАЯ: ВЗРОСЛЫЕ ДЕТСКИЕ ИГРЫ

                                    Лица морщинистого черт
                                    В уме не стерли вихри жизни.
                                    Тебя приветствую, Лаэрт,
                                    В твоей задумчивой отчизне.

                                    И сладко мне, и больно мне
                                    Сидеть с тобой на козьей шкуре.
                                    Я верю - боги в тишине,
                                    А не в смятенье и не в буре...

                                                        Н. Гумилев


                               Строфа*-I
                           Подарок мертвеца

        ________________________________________________________________
        * Песнь делилась на СТРОФЫ и АНТИСТРОФЫ (отдельные 
повествования), чередующиеся между собой. Завершалась песнь заключением 
- ЭПОДОМ.
        ________________________________________________________________

        Полдень карабкался в зенит. Подступала та самая невыносимая пора, когда 
жизнь стремится забиться в тень, спасаясь от палящих лучей Гелиоса, а дядя 
Алким говорит, что про Икара, небось, все врут; если б он и вправду скреплял 
свои крылья воском, то никуда бы не полетел, а даже и полетел бы - так 
невысоко: воск бы сразу растаял, на такой-то жарище!
        Отделался бы Икар парой синяков.
        Над островом струился пряно-горьковатый аромат чабреца и дикого овса. 
Наверное, это они, травы, так потеют. Запахами. Небо выгорало дотла, 
становясь белесым, и смотреть на него было больно - даже если сильно 
щуриться, приставляя ко лбу ладошку. Да и толку на него смотреть, на небо-то? 
Разве что в надежде разглядеть спасительное облачко, которое хоть ненадолго 
закроет лик пышущего жаром божества? Зря вы это, уважаемые, и не надейтесь 
- после явления над ночным небокраем Орионова Пса*, звезды вредоносной, 
не бывать днем спасительным облакам!
        Лениво щипали жухлую траву привычные ко всему козы. Пастухи-
козопасы забрались в шалаши, вполглаза приглядывая оттуда за своими 
подопечными; даже птицы смолкли - и только громкий стрекот цикад 
разносился кругом. Да еще ворчал в отдалении никогда не смолкающий шум 
прибоя, жалуясь на вечность.

        _______________________________________________________________
        * Имеется в виду Сириус, чье появление над горизонтом приходилось на 
середину лета - самый засушливый период.
        _______________________________________________________________

        Впрочем, нет - вот еще чьи-то голоса:

        - ...не по правилам! стены не ломают! надо идти в ворота...
        - Сам иди в свои ворота! Там твои воины! Вон сколько! А я тебя обманул! 
Я сзади обошел; и стенку поломал... Сдавайся!
        Огненно-рыжий малыш в подтверждение сказанного обрушивает еще две-
три жердочки в аккуратной изгороди. Игрушечный "город", с таким старанием 
выстроенный его "противником", становится вовсе беззащитным.
        Заходите, люди добрые, берите что хотите!
        - Фигушки!.. - ворчит белобрысый "противник", сверстник рыжего. - 
Стенку нельзя сломать! Она каменная.
        - А вот и не каменная!
        - А вот и каменная! Ее ручной циклоп строил... Когда ломают, грохоту - 
трах-бабах! Мои бы услышали. И прибежали!
        - А вот и не услышали! А вот и не прибежали! Твои все у ворот 
окаменели! - рыжий (впридачу он еще и курчав, как аркадский барашек!) 
тычет пальцем в дюжину ярко раскрашенных фигурок из липы: стражу 
городских ворот.
        - Фигушки! - не сдается белобрысый, украдкой вытирая слезу, 
недостойную героя-полководца. - Ты зачем мою стенку пальцем ломал? Не по 
правилам! Боги не воюют!
        Упрек попал в самую точку. Рыжий на мгновение смущенно потупился. 
Сунул в нос палец, которым не по правилам ломал циклопические стены, 
словно надеясь выковырять нужный ответ, и тут же просиял:
        - А это не боги! За меня - Геракл! Он, знаешь, какой? он ого-го какой! 
как гора! Ему твою стенку сломать...
        Неожиданно рыжий умолкает, не окончив пламенной речи о величии 
Геракла. Оборачивается, исподлобья глядя снизу вверх - как если бы к нему 
подошел кто-то из взрослых, окликнув по имени. Глядеть снизу вверх больно: 
там небо. Небо и солнце. Но он все равно глядит, этот рыжий упрямец.
        - Геракл за обманщиков не воюет! Он хороший, он только с 
чудовищами... - белобрысый тоже умолкает. С недоумением смотрит на 
приятеля. - Эй, ты чего? чего ты?!
        - ...ты же видишь, мы играем! - пропустив мимо ушей вопрос 
белобрысого, заявляет рыжий куда-то в пространство; заявляет совершенно 
другим тоном, чем тот, каким он минутой раньше спорил с приятелем.
        Так говорят с приставучими и непонятливыми взрослыми, которым, к 
сожалению, нельзя сказать просто: "Отстань!"
        - ...дядя, я не умею. Чего? Строить не умею... этот... кентафер твой! А ты 
сам попроси. Ментора папу попроси, дядю Алкима. Он все знает! Ладно? - 
рыжему очень хочется поскорее вернуться к прерванной игре, но отделаться от 
загадочного собеседника, похоже, не так-то просто.

        - Одиссей! Ментор! Одиссей! Где вы?!

        - Мы здесь, тетя Эвриклея! - спешит подать голос приятель рыжего. 
Кажется, он доволен явлением знакомой "тети": поведение друга страшит его, 
хотя малыш никогда и никому не признался бы в этом вслух.
        - Басилей* Лаэрт призывает своего сына! И ты, Ментор, тоже иди... Да где 
же вы прячетесь?
        Голос быстро приближается.

        ________________________________________________________________
        * Басилей - обычно переводится как "царь". Правильнее - вождь, иногда 
- наместник. Может быть сравним со средневековым графом или герцогом.
        ________________________________________________________________

        Вскоре из-за деревьев сада - о, сад басилея Лаэрта прославлен далеко за 
пределами Итаки! - появляется его обладательница: статная женщина лет 
двадцати пяти. Строгий, без блестящей мишуры, гиматий песочного цвета; на 
ногах - сандалии из мягкой кожи, с крохотными бубенчиками около завязок. 
На шее мерцает теплым светом единственная нить сердоликовых бус (камни 
подобраны один к одному, со знанием дела). Иссиня-черные волосы уложены на 
затылке хитрой раковиной, по неведомой заморской моде (на острове таких 
причесок больше никто не носит), и скреплены серебряной заколкой. Стройная 
фигура, полная грудь, еще более подчеркнутая высоко повязаным поясом...
        Впрочем, мальчишкам, конечно же, до фигуры женщины нет никакого 
дела. А до ее груди дело было лишь у одного, и то это славное дело закончилось 
давным-давно. Зато оба прекрасно знают другое: Гераклу не успеть 
окончательно доломать стенку. Потому что за полководцами, а может быть, 
даже за двумя бессмертными богами, явилась тетя Эвриклея - приставленная к 
рыжему обманщику Одиссею няня (она же в прошлом кормилица), рабыня 
басилея Лаэрта. Правда, ни видом своим, ни поведением тетя Эвриклея на 
рабыню отнюдь не походит; но рабы и рабыни на Итаке, в особенности же - 
личные рабы басилея Лаэрта, прозванного в глаза Садовником, а за глаза... 
Понимаете, это разговор особый. Можно сказать, совсем особый разговор. А 
сейчас из всего этого наиособенного разговора ясно главное: хочешь - не 
хочешь, а придется игру заканчивать и идти во дворец.
        Жалко.
        Дворец - это дворец, не в пример скучней.
        Но игра уже все равно испорчена, так что приятели со вздохом 
поднимаются, уныло натягивают сброшенные ранее хитончики, и следуют за 
Эвриклеей через сад по одной из знакомых дорожек. Мимо серебристых олив, 
мимо яблонь самых разнообразных сортов (есть здесь и две тайные яблоньки, 
но они растут в дальнем, специально отгороженном углу сада, где всегда начеку 
суровые стражи, и куда мальчишек не пускают, будь ты хоть трижды сыном 
басилея!); мимо груш и гранатовых деревьев, смоковниц и... нет, не упомнить, 
как все эти диковинки называются - слишком много тут растет всякого-
разного!
        - Няня? Няня, а что такое... кентафер?
        Это рыжий Одиссей. Молчал, молчал, да и спросил.
        - Кентавр? - у няни легкий, едва уловимый акцент: она картавит. - Ты 
разве не знаешь, маленький хозяин? Наполовину человек, наполовину конь...
        - Не-е, не кентавр! про кентавра я сам знаю! Этот... кен... кентафер!.. нет, 
кенотафер! Который строят!
        Эвриклея едва не споткнулась, но сумела взять себя в руки.
        - Кенотаф, маленький хозяин. Кенотаф - это такая гробница. Могила. 
Только... ну, как бы ненастоящая. Понимаешь, внутри нее никого нет. Если 
человек погиб на чужбине, или утонул в море, или пропал без вести... В общем, 
если его не смогли похоронить, как полагается, то ему строят кенотаф. 
Посмертный дом.
        - А зачем? Ему не все равно - мертвому?
        В голосе мальчишки звучало самое обычное детское любопытство. Ничего 
более. Ведь действительно странно: зачем мертвому дом? "Странно другое: с 
чего бы это невинный ребенок задавался такими вопросами?" - подумала няня.
        Но, тем не менее, ответила:
        - Не все равно, маленький хозяин. Если человека не похоронить, как 
полагается, без жертв и обрядов - душа его не сможет попасть в Аид. Так и 
будет скитаться, неприкаянная, по земле.
        - Бедная... Няня, а что, в Аиде лучше?
        Эвриклея все-таки споткнулась.
        - Не знаю.
        - А кто знает?
        - Никто из смертных не знает. Это ведомо только богам. Но душа 
человека должна попадать в Аид, в царство мертвых. На земле ей не место. Для 
того и строят кенотаф.
        - А-а-а, - понимающе протянул Одиссей. - Значит, дядька просто 
мертвенький был...
        Эвриклея с тревогой взглянула на рыжего мальчишку. Но тот беззаботно 
шагал рядом по дорожке, уже утратив всякий интерес к скользкой теме.
        Вот, на одной ножке запрыгал.
        - Какой дядька, маленький хозяин? - осторожно поинтересовалась няня.
        - Он опять с никем разговаривал, - не преминул наябедничать Ментор. 
Видно, до сих пор не простил рыжему сломанную пальцем-Гераклом стенку.
        - Сам ты никто! - окрысился на ябеду Одиссей. - Дядька как дядька. 
Бородатый. В доспехе. Только без шлема; и меч потерял, разиня... Я ж не знал, 
что он мертвый! Приставучка: бросай играть, строй ему кенотафер! Няня, а 
могила эта - она невзаправдашняя? Раз там пусто?
        - Да, маленький хозяин, - голос няни дрогнул, и выпуклые, темные глаза 
ее подозрительно заблестели.
        Но мальчик не обратил на это внимания:
        - Ладно, построю ему... Маленький. Как мы с Ментором город строили. 
Невзаправдашний. Пусть только расскажет, как правильно. Построю, он тогда 
отстанет. Зануда он...

        Эвриклея шла по дорожке, плотно сжав губы, и с трудом удерживала 
подступавшие к горлу рыдания.

                                  * * *

        ...Память ты, моя память...
        Так бывает: возвращаясь, мы ждем одного, а находим совсем другое. Не 
лучшее или худшее, а просто другое. Неожиданное. Родное, и в то же время 
незнакомое. И деревья оказались ниже, и голоса - глуше... другие места, 
другие люди. Наверняка в столь нежном возрасте я был другим: менее связно 
говорил, иначе выглядел, иначе вел себя. Ментор - он вообще ничего такого не 
помнит. Говорит, в тот день мы вовсе не виделись, потому что он подсадил ужа 
в горшок с молоком, молоко скисло, и его в наказание заперли дома.
        Странный ты корабль - память. Особенно детская память. Иногда ты 
возвращаешь меня в ясность и отчетливость, так что даже по прошествии 
многих лет кажется, будто все происходило только вчера. Иногда же знакомый 
берег надолго скрывается в тумане, выступая наружу урывками, огрызками без 
начала и конца; сны предстают настоящими событиями, а случившееся на 
самом деле кажется сном.
        Конечно, взрослые тоже путают сон с явью, что-то забывают и перевирают 
где ждут. Есть в них тайная непосредственность, искренность, та невыразимая 
словами подлинность высшей пробы, что заставляет нас раз за разом прибегать 
к помощи своего внутреннего Крона, Повелителя Времени. И возвращаться 
туда, - вернее, в тогда, когда краски были ярче, деревья выше, дождь - 
мокрее, а родной остров казался целым миром.
        Номосом.
        Теперь-то я хорошо понимаю испуг своей няни, вспоминая навернувшиеся 
на ее глаза слезы. Еще бы! Ведь, по рассказам, я родился недоношенным, и, как
вскоре выяснилось... скажем так: не вполне обычным ребенком. И это она, моя 
нянюшка Эвриклея, привезенная по заказу отца из Черной Земли за цену 
двадцати быков (небывалая цена для рабыни!) - именно она выходила меня, 
выкормила, в прямом смысле поставила на ноги! Басилей Лаэрт знал, что делал, 
когда платил несусветную цену за заморскую рабыню из рода потомков Пеана, 
божества врачевания.
        И тут - такой удар...

        - Боги, за что караете?!

        По крайней мере, так думала няня.
        Я же думал иначе. И тогда, и сейчас.
        Впрочем, тот день мне запомнился частично - хотя это был один из самых 
ярких лоскутов прошлого, доставшихся в наследство. Как играли в штурм 
города - помню; как мешал мне зануда-покойник, желая немедленно 
отправиться в Аид - тоже помню. А вот как мы пришли во дворец отца... ах, 
какой там дворец! особенно после дворцов в Микенах, Аргосе и Трое! дом себе 
и дом, получше, конечно, чем у других - басилей все-таки! - но я не 
представлял себе дворца выше и краше...
        Короче, не помню, и все тут.
        Отрезало.
        И какой хитон на меня надели, тоже не помню. Парадный, конечно, новый, 
из сундука, а вот какой? Сандалии запомнились: красненькие крепиды, с 
бортиками и задником, украшенным золотыми бляшками-щитами. А хитон - 
хоть убей, не помню!
        Дался он мне, этот хитон, гарпии его забери?! Все, проплыли. Дальше тоже 
обрывками встает: речь эта длиннющая, мама плачет, отец хмурится...

                                  * * *

        Во дворцовом мегароне* ярко горели факелы - все сразу, сколько их ни 
было на стенах! Такого рыжий мальчишка ни разу не помнил за свою короткую 
жизнь. И вообще: почему бы не собраться снаружи, во дворике, если день? ну и 
что, что жара?!
        Здесь-то еще жарче...
        Маму он даже не сразу узнал: на ней был незнакомый темно-коричневый 
пеплос, и мама, не стесняясь, плакала, закрыв лицо руками.
        Мальчика подвели к отцу, и отец положил на плечо сыну свою крепкую 
жилистую руку. Сжал, не рассчитав силы: мальчишку едва не перекосило. Но он 
не захныкал, сдержался. Пусть женщины нюни распускают, а он, Одиссей - 
мужчина. Хотя дядя Алким говорит, что и мужчинам иногда плакать не стыдно, 
особенно если большое горе; и слова из разных песен приводит, где герои то и 
дело плачут - когда у них друга на войне убили, или жену хотели украсть, а не 
украли; или еще какая беда. А тут - подумаешь, плечо сжали! Ну, больно.
        Потерпим.
        Однако мальчику становилось не по себе при виде плачущей мамы. И он 
стал смотреть в зал, где толпилось множество народу. Вон у южной колонны 
притулился заклятый друг Ментор, рядом со своим папой, итакийским 
даматом** Алкимом; вон сверкают потными лысинами геронты*** - многие 
со взрослыми сыновьями, а кое-кто и с внуками; и еще - люди, люди, люди... 
Пол-острова сбежалось, не меньше. Хотя вряд ли: мегарон у басилея Лаэрта, 
конечно, самый большой в мире, но пол-острова сюда не поместится.
        А жаль.

        ________________________________________________________________
        * Мегарон - главный зал дома.
        ** Дамат - придворный, чиновник.
        *** Геронт - старейшина.
        ________________________________________________________________

        До Одиссея не сразу дошло, что какой-то чужой дядька в дорогой хламиде 
- лазурной, будто море, с золочеными бурунчиками по краю - уже некоторое 
время обращается к собравшимся с речью. Мальчишка стал его слушать, но все 
равно почти ничего не понял. Дядька (по виду, дамат, а то и басилей из-за моря! 
или басилейский родич...) читал написанное на длиннющей полосе 
тонковыделанной кожи, и по мере прочтения сворачивал эту кожу в трубочку, а 
внизу разворачивал - читать дальше.
        Оставалось еще порядочно.

        - ...не печальтесь, но радуйтесь! Ибо я, Автолик Гермесид, ухожу с легким 
сердцем, оставляя жизнь вам, кому она в радость, а не в тягость, как была мне в 
последние годы. Помяните меня на погребальном пиру, но не лейте напрасных 
слез - ибо этим вы только опечалили бы мою тень, когда б она по воле 
бессмертных богов явилась на вашу тризну.
        Теперь о праве наследования.
        Я, Автолик Гермесид, завещаю стада свои и пастбища, равно как рабов и 
другое имущество, своей жене Амфитее, а также сыновьям Кимону, Гиппию и 
Мильтиаду в равных долях. Кроме того, ларцы с микенскими и критскими 
украшениями я завещаю дочери своей Антиклее, супруге басилея Лаэрта со 
славного острова Итаки; лук же, полученный некогда мною в дар от Ифита-
Ойхаллийца, сына Эврита, я, Автолик Гермесид, завещаю внуку своему 
Одиссею Лаэртиду...

        С этого момента речь заморского дамата (или кто он там?!) вновь полилась 
мимо ушей рыжего мальчишки. Да, разумеется, время от времени он слышал от 
родителей: где-то в Фокиде (что такое Фокида, мальчик представлял себе слабо, 
а вернее - никак не представлял), у него есть дедушка. Мамин папа. Дедушку 
зовут Автолик, он сын бога Гермеса, и вообще очень уважаемый человек.
        Все, как дедушку вспомнят, так и начинают крутить головами:
        - Ах, Автолик! ух, Автолик! ох уж этот Автолик, чтоб ему...
        Видимо, всяких благ желают.
        Дедушку Одиссей никогда не видел, поэтому известие о его смерти 
воспринял спокойно. Тем более, что дедушка сам просил в послании не плакать 
о нем, а наоборот, радоваться! Вот Одиссей и не плачет. Он послушный 
мальчик. А едва услышал о луке, который ему завещал славный, хороший, 
добренький дедушка, тут же начал радоваться!
        "Интересно, а дедушка написал письмо до того, как умер, или уже после?" 
- подумалось мельком, но мысль эта мигом вылетела из головы Одиссея. 
Дедушка Автолик завещал ему лук! Настоящий! Не игрушечный, стрела из 
которого летит шагов на двадцать, а настоящий боевой лук! Лук героя! Вот 
стрельну в Ментора, будет знать, как спорить...
        Здорово!
        Жалко, конечно, что дедушка умер, но - лук! Надо будет поблагодарить 
при встрече за подарок. А что? Ведь говорил же с ним, Одиссеем, зануда-
дядька, просивший выстроить ему ненастоящую могилу?
        Тем временем дамат-басилей закончил читать послание дедушки Автолика. 
Сделал кому-то знак, и двое слуг вынесли вперед длинный ларец из магнолии, 
украшенный затейливой резьбой. И еще два ларца, поменьше, зато серебряные и 
с драгоценными камнями на крышках. В камнях весело играло пламя 
укрепленных на стенах факелов.
        Мальчик сразу догадался, что в длинном ларце - его лук, а в ларцах 
поменьше - украшения для мамы. Вот только мама отчего-то не радовалась, а 
все равно продолжала плакать. Интересно, она и когда маленькая была, не 
слушалась своего папу?
        Дамат-басилей снова начал говорить, слуги поставили два меньших ларца 
перед мамой, но мама даже не стала их открывать. А мальчик во все глаза 
смотрел, как слуги теперь подходят к ним с отцом (к ним!..), как ставят перед 
ними длинный деревянный ларец (дедушка! милый дедушка!..), как отец 
неспеша наклоняется, поднимает (а-а-ах!..) крышку...
        Лук был здоровенный. Куда выше самого Одиссея. А тетива и два роговых 
наконечника, к которым она должна была крепиться, лежали отдельно. Но это 
ничего, решил мальчишка. Он еще успеет натянуть тетиву, и пострелять успеет 
всласть - потому что теперь это его лук!
        Отец извлек из ларца подарок; осторожно вложил в руки сына.
        Лук оказался не только длинным, но вдобавок тяжеленным - мальчик едва 
сумел удержать его в руках; но все же удержал и с усилием поднял над головой, 
показывая всем собравшимся.
        И - удивительное дело: взметнувшись вверх, лук словно сам потянулся к 
факельному огню, к потолку, к небу, к невидимому из мегарона солнцу, 
выдергивая за собой своего нового обладателя, делая рыжего сорванца выше 
ростом. Ушла тяжесть, исчезло неудобство; казалось, пальцы намертво 
приросли к дедушкиному подарку - не отдерешь! Все тело было легким и 
пело, как струна.

        Миг торжества?!
        Да, наверное...

        Собравшиеся в мегароне люди заулыбались, хотя улыбки мало 
приличествовали серьезности момента. Послышались клики одобрения - 
"Видно дедову породу! Герой! будущий герой!.."; басилей Лаэрт ласково 
потрепал сына по затылку, взъерошив пожар шевелюры. В глазах на мгновение
помутилось от золотого сияния, брызнувшего ниоткуда (ну не от волос же?!), а
когда зрение вернулось к Одиссею, он увидел незнакомого мальчишку, чуть 
постарше себя.
        Мальчишка стоял в зале, среди всех - но при этом особняком, сам по себе. 
Никого из взрослых, кто бы мог оказаться его отцом, рядом не было - это 
маленький Одиссей почувствовал сразу. Не понял, а именно почувствовал. 
Одежда? внешность? повадка? - нет, ничего такого не запомнилось; но что-то 
в лице гостя показалось Одиссею странным, и поэтому он долго, не отрываясь, 
смотрел на незнакомца, силясь понять: что же в нем странного?
        Мальчишка как мальчишка... завидует, наверное...
        И правильно делает.
        А потом отец аккуратно вынул лук из рук сына (пальцы разжимались с 
неохотой, а когда все-таки разжались, мир сразу стал обычным) и вернул 
дедушкин дар обратно в ларец. Рыжий Одиссей хотел спросить, можно ли ему 
будет натянуть лук и немножко пострелять, но тут отец начал говорить 
ответную речь, рассказывать всем, каким замечательным человеком был 
дедушка Автолик, и в конце концов пригласил дорогих гостей на поминальный 
пир.
        Так что Одиссей понял: не время.

                                 * * *

        Тогда, на поминальном пиру, я, конечно, не особо прислушивался к
 разговорам взрослых. Больше глазел на приезжих, хрустел любимым 
поджаренным миндалем и все пытался подобраться к какому-нибудь кубку или 
кратеру с вином. Впрочем, последнее мне так и не удалось; бдительность 
нянюшки Эвриклеи оказалась на высоте. Ну, и думал, конечно, о своем 
замечательном луке. Немного: о покойном дедушке. Совсем чуть-чуть: о 
дурацких кенотафах и зануде-дядьке.
        Но кое-что из разговоров взрослых все же попадало в мои уши. Сейчас, по 
прошествии многих лет, могу только пожалеть, что не слушал поминальные 
речи и здравицы более внимательно.
        Было бы легче возвращаться.

        - ...смута в Элиде.
        - По всему видать - быть новой войне. Сам Геракл войско собирает!
        - Герои - они такие. Никак не навоюются. Еще, говорят, Флегры от 
Гигантомахии не остыли, а уж вся земля в пожарах...
        - Послание Автолика-покойника слышали? Эк ведь завернул! И себя 
зачем-то через слово поминал: "Я, Автолик Гермесид..." Будто мы не знаем!
        - Еще и строго-настрого велел перед смертью: непременно чтоб слово в 
слово зачитали! И обязательно здесь, на Итаке, во дворце Лаэрта!
        - Так ведь завещание! наследство...
        - Ну да, ну да... Им, героям - что наследство, что война... Все едино: 
слава, добыча... а людям - разорение...
        - Кому разорение, а кому и не очень. Небось, покойный Автолик хоть из 
войны, хоть из мира по медяшечке таскал!
        - Он ли один...
        - Автолик - это голова! А вот как его вдова с сыночками дела теперь 
поведет... Оно, знаете, еще у богов на коленях!
        - Да уж поведут, тебя не спросят! Сами управятся! при таких-то родичах, 
как наш гостеприимный хозяин...
        - Слава басилею Лаэрту!
        - Что слава, то слава... Издавна повелось: Автолик - на суше, Лаэрт - на 
море...
        - Язычок-то!.. попридержи язычок!..
        - Ну да, ну да...

        ...тогда я еще не понимал, на что намекают гости моего отца. Папа Лаэрт? 
дедушка Автолик? Родственники, конечно - ну и что? Дедушка к нам и не 
приезжал-то никогда, да и папа все время на Итаке сидит...
        Очередной кубок, к которому я было потянулся, плавно вознесся на 
недосягаемую высоту. Я обиженно повернулся - но на сей раз это была не 
няня, а моя мама. Впрочем, вместо того, чтобы поставить кубок обратно на 
стол, подальше от меня, она неожиданно поднесла его к губам и осушила едва 
ли не одним глотком. Я глядел на чудо во все глаза: никогда еще не доводилось 
видеть, чтобы моя мать пила почти неразбавленное вино! да еще вот так, залпом 
- целый кубок...

                                 * * *

        - Ну да, ну да...
        - А я еще вот что вам скажу, почтеннейшие...
        Женщина со стуком поставила пустой кубок обратно на стол, и мальчик 
заметил: глаза матери лихорадочно блестят - то ли от слез, то ли от выпитого. 
Она уселась в стоявшее рядом высокое кресло, застеленное овечьим руном, 
притянула сына к себе, обняла.
        - Вот ты, малыш, наверное, и не помнишь-то дедушку, - тихо 
проговорила Антиклея, обращаясь к сыну, но говоря это скорее для самой себя. 
- А ведь он приезжал к нам... к тебе приезжал...
        - Когда? - искренне изумился Одиссей.
        Вот тебе и раз! Дедушка, оказывается, приезжал, а ему никто даже не 
сказал!
        Вечно все скрывают...
        - Конечно, ты не помнишь, - казалось, мать его не слушает. - Тебе 
тогда и года еще не было. А дедушка совсем больной был... ходить почти не 
мог, его в дом на носилках втаскивали... а все-таки приехал! На руки тебя взял, 
на колени к себе посадил... И имя твое он тебе дал, дедушка Автолик...
        - И лук! - не удержался мальчишка. - Дедушка, он добрый! он самый 
добрый!
        Мать ничего не ответила. Только прижала сына покрепче к себе и долго не 
отпускала. Потом, словно вспомнив о чем-то, вновь потянулась к кубку.
        Понятливый раб-виночерпий мигом оказался рядом; плеснул до краев.
        - А может, дедушка еще приедет? - с надеждой спросил мальчик. 
Подумалось: и мама бы тогда вино пить перестала.
        - Нет... не приедет. Он умер, - матери стоило немалого труда произнести 
эти слова, но она все же нашла в себе силы. Антиклея, дочь Автолика, вообще 
слыла меж людьми сильной женщиной, но сегодня был особый случай: не 
каждый день умирает твой отец!
        И хвала богам, что не каждый...
        - Ну и что?! - стоял на своем маленький Одиссей, не понимая, что делает 
маме больно. - Я с Ментором играл! а дядька-зануда со своим кенотафером... 
А Эвриклея сказала, что кенотафер - это для мертвых. Так, может, и дедушка...
        - Замолчи! - женщина едва сдержалась, чтобы не ударить ребенка за 
кощунственные слова. Но вовремя опомнилась. Поднимать руку на 
собственного сына, да еще скорбного умом? Неужели у него все началось 
опять?!

        - Боги, за что караете?!

        Женщина отвернулась и, уже не сдерживаясь, зарыдала.
        "Ну конечно, - подумал мальчик. - Дедушку, наверное, похоронили, как 
полагается. И он попал в Аид. Поэтому он больше не придет. Как же это я сразу 
не подумал?"
        Он сидел, хлюпал носом, смотрел, как меж столами бродят два незнакомых 
дядьки и одна тетка, которых никто не замечает, не разговаривает с ними, не... 
И сами дядьки с теткой ничего не едят, не пьют, только время от времени по-
собачьи заглядывают людям в глаза; да еще косятся на него, маленького рыжего 
Одиссея, однако близко не подходят.

        Погребальный пир для таких - что мед для мух.

                                  * * *

        ...На следующий вечер, слушая неслышимые ни для кого, кроме него, 
указания зануды-дядьки, Одиссей построил первый в своей жизни кенотаф. Из 
камешков. Маленький. Не больше локтя в длину, и в две детские ладони 
высотой. Зануда-дядька требовал построить ему большой, но мальчик 
заупрямился: "Построю маленький. Или вообще с тобой играть не буду!" - и 
зануде-дядьке пришлось уступить.
        А потом, опять же по беззвучной указке, рыжий сын басилея Лаэрта 
произнес все, что требовалось, запнувшись всего четыре раза; и трижды назвал 
покойного по имени.
        Больше зануда-дядька не появлялся, бросив докучать мальчику.

        А на другой день я впервые увидел Старика.
        Или тот появился еще на пиру, но я тогда просто не обратил на него 
внимания?..


                               Антистрофа-I
                      Мой остров - моя крепость

        ...Не спалось.
        ...Ну ни капельки. Ни в одном глазу.
        ...вот беда.

        Совсем как мне сейчас, но это не смешно, и зеленая звезда уныло болтается 
над западными утесами...

        Маленький Одиссей ворочался на ложе, с завистью поглядывая на маму. 
Сегодня Антиклея вопреки обыкновению уложила сына с собой - перед сном 
мама еще немного поплакала, и мальчик на всякий случай сразу притворился 
спящим. Ему не нравилось, что от мамы пахнет вином, и она бормочет "Бедный 
ты мой, бедный...", имея в виду то ли его самого, то ли покойного дедушку.
        Дедушка не бедный. Он подарил маме ларцы с украшениями.
        И он, Одиссей, не бедный. У него есть папа, мама, няня Эвриклея и новый
 замечательный лук. Ну ладно, пусть будет еще и Ментор. Только Ментору надо 
будет завтра дать по шее...
        Дальше началась какая-то неразбериха. Ручные циклопы строили город на 
песке, Геракл бил плечом в содрогающуюся стену, ныл зануда-дядька, прося 
отдать ему стада и пастбища в равных долях; на Кораксовом утесе, что близ 
моря, стоял юноша с золотым луком, расстреливая в упор восходящее солнце - 
огненно-рыжий юноша, широкоплечий и низкорослый, смутно знакомый, 
отчего дрожь пробегала по телу, щекочась смешными мурашками; а дядя Алким 
говорит, что есть сны вещие, а есть лживые, только иногда даже сами сны не 
знают - какие они?.. и это, наверное, хорошо, говорит дядя Алким...
        Сел на ложе.
        Рывком, откинув покрывало.
        Рядом храпела мама. Чуть-чуть, смешно посвистывая носом. Перебравшись 
через нее, маленький Одиссей на цыпочках подошел к двери талама, - скоро, 
скоро его переведут спать к мужчинам, и тогда он всем покажет козью морду! 
- переступил порог.
        Стараясь не грохотать пятками, ринулся вниз по лестнице.
        Мегарон был полон спящими. У покрытых копотью стен вповалку валялись 
сраженные вином люди; кое-кто из мужчин грузно наваливался боком на 
полуодетых, а то и вовсе нагих рабынь. Вот дураки дурацкие, подумалось на 
бегу. Лавируя между телами ("К-куда?! Уб-бью!.." - вдруг приподнялся 
заморский дамат-басилей, дико повел налитыми кровью глазами и повалился 
обратно), малыш пробрался к выходу, вскоре оказавшись во внутреннем дворе.
        Ему строго-настрого запрещали справлять здесь малую нужду.
        Но отбежать подальше он попросту не успел.
        Луна панцирной бляхой выпятилась в просвет между облаками. Ясное 
дело, днем этих облаков зови, не дозовешься, а ночью, когда и без них 
прохладно - ишь, набежали! Ночная птица взахлеб кричала над лесистым 
Нейоном, жалуясь на одиночество, и вопли кликуши неслись вдоль изрезанного 
бухтами побережья Итаки, дальше, дальше... а что там, дальше?
        Ничего.
        Иногда рыжему сорванцу казалось: дальше действительно нет ничего и 
никого. Взрослые только обманывают, будто есть. Седой Океан струится вокруг 
Итаки, ограничивая мир; по вечерам можно видеть, как на горизонте клубятся 
пряди древней бороды.

        ...Не завидуйте себе-маленьким. Не надо.
        Даже если и есть - чему.
        Иначе однажды выясните, что вам некуда возвращаться; и дальше идти - 
тоже некуда.

        Вернуться в духоту талама? Фигушки, как любит говорить Ментор, 
которому непременно надо будет дать по шее - но это уже завтра утром. Или 
сегодня? Размышляя, в какой миг заканчивается завтра и начинается сегодня 
(кто вообще придумал все эти глупости?!), маленький Одиссей сам не заметил, 
что ноги понесли его вокруг дома.
        Туда, где располагались кладовые помещения.
        Вот здесь, за стеной из пористого камня, спит его лук. Подарок доброго 
дедушки. Или лук тоже не спит? - ворочается с боку на бок в своем тесном 
ларце, вздыхает потихонечку, скучает за рыжим мальчишкой... Сев прямо на 
землю, малыш привалился боком к стене (совсем как гости к рабыням! вот 
еще!); тихонько улыбнулся.
        Теперь осталось раздобыть меч и щит. Жалко, что другой дедушка - 
Аркесий, папин папа - умер давно, ничего не оставив внуку в наследство. Ну 
да ладно, внук тогда был совсем крохотуля, зачем ему щит и меч? Он, Одиссей, 
не в обиде. Сказать, что ли, папе...
        - Мальчик?
        Ну, мальчик, мальчик, а что тут особенного? Был бы девчонкой, ни меч не 
понадобился бы, ни щит.
        И дедушка Автолик вместо лука надарил бы побрякушек.
        - Ма-а-альчик... - теперь уже разочарованно, с неприятным 
пришепетыванием.
        Лунный свет сгустился, набряк изнутри темно-багровым; маленькая 
женщина выступила наружу, смешно присвистнув носом. Точь-в-точь, как 
пьяная мама. Она даже стала слегка похожа на маму - едва сравнение пришло 
Одиссею в голову, как лунная женщина сделалась выше ростом, знакомо 
склонила голову к плечу и подмигнула рыжему мальчишке.
        - Не спишь? - спрашивая, лунная женщина ни мгновенья не могла 
устоять на месте: все приплясывала, плыла, переступала с ноги на ногу, кружась 
вокруг ребенка в чудном, завораживающем танце.
        "Не сплю," - хотел ответить Одиссей, но передумал. Еще заругается, няне 
нажалуется. Дети ночью должны спать - иди потом, объясняй, что ты давно не 
маленький...
        Ну ее, липучую.
        - А как тебя зовут? - лунная женщина текла по границе невидимого 
круга, словно не в силах приблизиться к ребенку, прежде чем тот ответит на 
любой из ее вопросов; и шептала, шептала, наговаривала:
        - Медовую лепешку хочешь? Тебе жарко? У тебя есть сестрички?.. а где 
они спят?.. ты мне покажешь?! мальчик, ты не молчи, ты отвечай, ма-а-альчик...
        Медовой лепешки Одиссей не хотел. И жарко ему не было. Сестрички же 
спали в гинекее, в дальних покоях: две старшие, сочинительницы вредной 
дразнилки "Рыжий, рыжий, конопатый, на плече несет лопату!.." - и малышка-
Климена, от которой вкусно пахло овечьим молоком, а дразниться она совсем 
не умела.
        Только обнималась, да еще плакала, когда у нее болел животик.
        Он хотел уже было сказать лунной женщине, где спят сестрички - пускай 
отстанет! - но ветер наотмашь хлестнул небо пастушьим кнутом, богиня 
облаков Нефела погнала прочь свое белорунное стадо, а дядя Алким говорит, 
что злая Ламия раньше была доброй, но ревнивая Гера убила всех ее деток, 
обрекая на одиночество, и теперь Ламия в отместку сама убивает чужих деток, 
надеясь не быть одинокой хотя бы в горе, а еще дядя Алким говорит, что Ламия 
никогда не посмеет тронуть наследника хозяина дома, защищенного родовыми 
даймонами и ее врагиней Герой, покровительницей семьи, если только 
наследник не станет ей отвечать, а если станет, то злая Ламия затопчет его 
ослиной ногой с медным копытом, и выпьет всю кровь, как мама вчера на 
поминальном пиру выпила целый кубок - залпом, не переводя дыхания...

        - Не надо!

        Плохо понимая, что он делает, больше всего на свете желая убежать и не в 
силах подняться - маленький Одиссей защитным жестом выставил перед 
собой руки, ладошками вперед, словно отталкивая лунную женщину; и эхом, 
ответным криком ударило в уши:
        - Не надо!
        Кричала Ламия. Потеряв всякое сходство с мамой, она отпрыгнула назад, 
до половины втиснувшись в двери из желтого сияния; темно-багровое стало 
смоляным, пятнами разбежавшись по телу ночного кошмара - а Ламия, не 
отрываясь, смотрела на перемазанные землей ладошки Одиссея.
        - Светятся!.. - гнусаво шептала она, задыхаясь от липкого ужаса; и 
рыжему сыну басилея Лаэрта почудилось, будто он сейчас держит в руках свой 
замечательный лук, подарок доброго дедушки, а тетива натянута, и стрела 
готова сорваться в полет, рассекая мрак.
        Мало ли что покажется ребенку, от рождения скорбному умом?
        - Светятся!.. не надо! я же не знала!.. не на...

        ...Почему?!
        Почему сейчас, по возвращении, мне-будущему чудится: в стороне, у перил 
террасы, беззвучно смеется давешний мальчишка - странный и одинокий? Тот, 
кого я приметил в мегароне, среди гостей?!
        Почему он с криком не бежит прочь при виде Ламии?

        Спустя некоторое время - два судорожных вздоха? три? - маленький 
Одиссей опустил руки.
        - Ты спи! ты не бойся! - шепнул он прямо в стену, где запертый на замок 
и два засова, в тиши кладовки, на дне ларца из магнолии, лежал самый лучший 
на свете лук.
        "И ты спи... и ты не бойся..." - был ответ, или только померещилось? И 
все случившееся: было? не было?! Во всяком случае, проснулся рыжий у себя 
на ложе, рядом с мамой, а снаружи заморский дамат-басилей громко требовал 
пить.

                                 * * *


Читать дальше


Может пригодиться: факультет журналистики в казани