МИФЫ ДРЕВНЕЙ ГРЕЦИИ

 

Совместный проект Николая Гладких и Виктории Зыряновой

Греческие мифы в мировой поэзии - ХХ век

Возрождение
ХVII век
ХVIII век
ХIХ век

АВТОРЫ - ХХ век

Гийом АПОЛЛИНЕР
Геррит АХТЕРБЕРГ
Андрей БЕЛЫЙ
Готфрид БЕНН
Хорхе Луис БОРХЕС
Иосиф БРОДСКИЙ
Валерий БРЮСОВ
Иван БУНИН
Поль Валери
Эмиль ВЕРХАРН
Симон ВЕСТДЕЙК
Витольд ВИРПША
Максимилиан ВОЛОШИН
Владимир ВЫСОЦКИЙ
Николай ГУМИЛЕВ
Рубен ДАРИО
Робинсон ДЖЕФФЕРС
Уильям Батлер ЙЕЙТС
Константинос КАВАФИС
Ян КАСПРОВИЧ
Мария Луиза КАШНИЦ
Сальваторе КВАЗИМОДО
Хулио КОРТАСАР
Григорий КРУЖКОВ
Джеймс КРЮС
ЛЮСЕБЕРТ
Эдуардас МЕЖЕЛАЙТИС
Владимир НАБОКОВ
Шота НИШНИАДЗЕ
Уистен Хью ОДЕН
Дмитрий ОЛЕРОН
Виктория ОРТИ
Анри де РЕНЬЕ
Райнер Мария РИЛЬКЕ
Яннис РИЦОС
Луис СЕРНУДА
Георгос СЕФЕРИС
Ангелос СИКЕЛЬЯНОС
Джузеппе УНГАРЕТТИ
Валентин УСТИНОВ
Морис ФОМБЕР
Шеймас ХИНИ
Владислав ХОДАСЕВИЧ
Марина ЦВЕТАЕВА

ИОСИФ БРОДСКИЙ

Иосиф Александрович Бродский (1940-1996) - русский поэт, эссеист, переводчик. В 1962 г. обвинен в тунеядстве и приговорен к пятилетней ссылке в Архангельскую область. С 1972 г. в эмиграции. Лауреат Нобелевской премии по литературе (1987). Поэт-лауреат США (1992). Мифологические мотивы пронизывают многочисленные тексты Бродского - среди текстов, не представленных в нашей подборке, особо обметим тетраптих "Кентавры" (1988) и вольный перевод хоров к трагедии Еврипида "Медея".



Орфей и Артемида


Наступила зима. Песнопевец,
не сошедший с ума, не умолкший,
видит след на тропинке волчий
и, как дятел-краснодеревец,
забирается на сосну,
чтоб расширить свой кругозор,
разглядев получше узор,
оттеняющий белизну.

Россыпь следов снега
на холмах испещрила, будто
в постели красавицы утро
рассыпало жемчуга.
Среди полей и дорог
перепутались нити.
Не по плечу Артемиде
их собрать в бугорок.

В скобки берет зима
жизнь. Ветвей бахрома
взгляд за собой влечет.
Новый Орфей за счет
притаившихся тварей,
обрывая большой календарь,
сокращая словарь,
пополняет свой бестиарий.

Октябрь 1964



По дороге на Скирос


Я покидаю город, как Тезей -
свой Лабиринт, оставив Минотавра
смердеть, а Ариадну - ворковать
в объятьях Вакха.
        Вот она, победа!
Апофеоз подвижничества! Бог
как раз тогда подстраивает встречу,
когда мы, в центре завершив дела,
уже бредем по пустырю с добычей,
навеки уходя из этих мест,
чтоб больше никогда не возвращаться.

В конце концов, убийство есть убийство.
Долг смертных ополчаться на чудовищ.
Но кто сказал, что чудища бессмертны?
И - дабы не могли мы возомнить
себя отличными от побежденных -
Бог отнимает всякую награду
(тайком от глаз ликующей толпы)
и нам велит молчать. И мы уходим.

Теперь уже и вправду - навсегда.
Ведь если может человек вернуться
на место преступленья, то туда,
где был унижен, он прийти не сможет.
И в этом пункте планы Божества
и наше ощущенье униженья
настолько абсолютно совпадают,
что за спиною остаются: ночь,
смердящий зверь, ликующие толпы,
дома, огни. И Вакх на пустыре
милуется в потемках с Ариадной.

Когда-нибудь придется возвращаться.
Назад. Домой. К родному очагу.
И ляжет путь мой через этот город.
Дай Бог тогда, чтоб не было со мной
двуострого меча, поскольку город
обычно начинается для тех,
кто в нем живет, с центральных площадей
и башен.
        А для странника - с окраин.

1967

Стихотворение было вначале озаглавлено "Ликомеду, на Скирос" (так в "Части речи" и в других сбрниках).



Дидона и Эней


Великий человек смотрел в окно,
а для нее весь мир кончался краем
его широкой, греческой туники,
обильем складок походившей на
остановившееся море.
      Он же
смотрел в окно, и взгляд его сейчас
был так далек от этих мест, что губы
застыли, точно раковина, где
таится гул, и горизонт в бокале
был неподвижен.
      А ее любовь
была лишь рыбой - может и способной
пуститься в море вслед за кораблем
и, рассекая волны гибким телом,
возможно, обогнать его... но он -
он мысленно уже ступил на сушу.
И море обернулось морем слез.
Но, как известно, именно в минуту
отчаянья и начинает дуть
попутный ветер. И великий муж
покинул Карфаген.
      Она стояла
перед костром, который разожгли
под городской стеной ее солдаты,
и видела, как в мареве костра,
дрожавшем между пламенем и дымом,
беззвучно рассыпался Карфаген

задолго до пророчества Катона.

1969

Пророчество Катона - имеются в виду слова римского оратора Катона, каждое свое выступление в Сенате заканчивавшего словами: "Следовательно, я считаю, что Карфаген должен быть разрушен".



Одиссей Телемаку


Мой Телемак,
                                Троянская война
окончена. Кто победил - не помню.
Должно быть, греки: столько мертвецов
вне дома бросить могут только греки...
И все-таки ведущая домой
дорога оказалась слишком длинной,
как будто Посейдон, пока мы там
теряли время, растянул пространство.
Мне неизвестно, где я нахожусь,
что предо мной. Какой-то грязный остров,
кусты, постройки, хрюканье свиней,
заросший сад, какая-то царица,
трава да камни... Милый Телемак,
все острова похожи друг на друга,
когда так долго странствуешь, и мозг
уже сбивается, считая волны,
глаз, засоренный горизонтом, плачет,
и водяное мясо застит слух.
Не помню я, чем кончилась война,
и сколько лет тебе сейчас, не помню.

Расти большой, мой Телемак, расти.
Лишь боги знают, свидимся ли снова.
Ты и сейчас уже не тот младенец,
перед которым я сдержал быков.
Когда б не Паламед, мы жили вместе.
Но может быть и прав он: без меня
ты от страстей Эдиповых избавлен,
и сны твои, мой Телемак, безгрешны.

1972



Дедал в Сицилии


Всю жизнь он что-нибудь строил, что-нибудь изобретал.
То для критской царицы искусственную корову,
чтоб наставить рога царю, то - лабиринт (уже
для самого царя), чтоб скрыть от досужих взоров
скверный приплод; то - летательный аппарат,
когда царь наконец дознался, кто это у него
при дворе так сумел обеспечить себя работой.
Сын во время полета погиб, упав
в море, как Фаэтон, тоже некогда пренебрегшими
наставленьем отца. Теперь на прибрежном камне
где-то в Сицилии, глядя перед собой,
сидит глубокий старик, способный перемещаться
по воздуху, если нельзя по морю и по суше.
Всю жизнь он что-нибудь строил, что-нибудь изобретал.
Всю жизнь от этих построек, от этих изобретений
приходилось бежать, как будто изобретенья
и постройки стремятся отделаться от чертежей,
по-детски стыдясь родителей. Видимо, это - страх
повторимости. На песок набегают с журчаньем волны,
сзади синеют зубцы местных гор - но он
еще в молодости изобрел пилу,
использовав внешнее сходство статики и движенья.
Старик нагибается и, привязав к лодыжке
длинную нитку, чтобы не заблудиться,
направляется, крякнув, в сторону царства мертвых.

<1993>



Итака


Воротиться сюда через двадцать лет,
отыскать в песке босиком свой след.
И поднимет барбос лай на весь причал
не признаться, что рад, а что одичал.

Хочешь, скинь с себя пропотевший хлам;
но прислуга мертва опознать твой шрам.
А одну, что тебя, говорят, ждала,
не найти нигде, ибо всем дала.

Твой пацан подрос; он и сам матрос,
и глядит на тебя, точно ты - отброс.
И язык, на котором вокруг орут,
разбирать, похоже, напрасный труд.

То ли остров не тот, то ли впрямь, залив
синевой зрачок, стал твой глаз брезглив:
от куска земли горизонт волна
не забудет, видать, набегая на.

<1993>

Иосиф Бродский. Стихотворения и поэмы (http://lib.ru/BRODSKIJ/brodsky_poetry.txt)

Для информации: Для вас недорого виза в китай город предлагает свои услуги.